Знакомый стук не потревожит мою заперт

Леонтьев Олег Васильевич. На шезлонгах "шизики"

Затем запрет был снят, церкви начали постепенно открываться и . Не думайте, что отказом вы покажете друзьям свою воспитанность. .. Не давайте знакомым телефон ваших друзей и не говорите им: «Если что, я там, звоните». Во время выступления приглашенного артиста нельзя жевать, стучать. Однако, сидеть на этой ветке, не шевелясь невозможно – затекают .. Дверь , ведущая в дом, к великому моему сожалению, оказалась заперта изнутри. . Я застыл, стараясь не потревожить скрипучих пружин кровати. .. Тут мои раздумья прервал знакомый стук – такой же я слышал две. Не думаешь ли ты, что война — моя стихия? .. Шум на улице не смолкал. . Тихо-тихо, чтобы не потревожить Космаса, Он просыпается, вскакивает, бросает в лицо пригоршню воды и прыгает . С наступлением ночи они заперли дверь и спустились в подвал. . Она сказала, что пойдет к своим знакомым.

С замиранием сердца я встряхнул лампу. Послышался легкий всплеск — значит, немного горючего у меня. Еще несколько раз я выбегал в бывший скотный двор.

Собирал осыпавшуюся дранку, пучки сена. Выковырял между бревен немного сухой пакли для растопки. Из-под нижних венцов вытащил пару булыжников, являвшихся, видимо, частью фундамента. Скоро все, что было необходимо, лежало рядом с печью, и я приступил к растопке. С усилием свернув прикипевшую головку с бачка лампы, я пропитал остатками керосина паклю, и положил ее в печное жерло. Поверх пакли сложил дранку, предварительно наломав её потоньше. Потом пошли в дело щепки потолще. Взяв в руки булыжники, я ударил несколько раз их один об.

Не сразу, но при ударе стали появляться небольшие снопы искр. Стараясь, чтобы искры падали на паклю, я работал булыжниками довольно долго. Руки начали болезненно гудеть, когда, наконец-то потянулся тоненький дымок тлеющей пакли. После того, как я с силой подул на растопку, появился слабенький язычок пламени. Сначала печь жутко дымила, но, прогревшись, перестала коптить, и показала вполне рабочее состояние.

Лишь голод не давал мне покоя. Под ложечкой неприятно тянуло. Необходимо было хоть что-нибудь съесть, иначе я не мог ни о чем больше думать. И тут мне пришла в голову идея: Надо поискать, а вдруг что-нибудь, да растет ещё съедобное. Чтобы не мочить снова свою одежду, я одел, преодолевая брезгливость, найденный в сенях пыльный и тяжелый плащ.

С трудом пробираясь сквозь мокрые и перепутанные дождем и ветром заросли крапивы, я принялся искать то, что могло быть огородом.

Найти что-либо среди бурьяна, высотой в человеческий рост, было, мягко говоря, сложно. Но, тем не менее, голод придавал целеустремленности. Вот, наконец, метрах в десяти за домом, я заметил просвет в зарослях, и вышел на участок правильной формы, с более низкой растительностью.

Сомнений не оставалось — это и есть бывший огород. Однако, радость от увиденного быстро померкла: Раздвигая траву руками, я пытался найти что-нибудь, чем смог бы утолить, или, в крайнем случае, заглушить голод.

Без малого полчаса поисков, всё-таки увенчались относительным успехом. Удалось найти четыре, уже поникших картофельных кустика, с десяток морковин, и штук пять луковиц сомнительного происхождения. Мокрый дерн под картофельной ботвой я подрезал перочинным ножом, отгибал, ираскапывал землю руками, стараясь не упустить даже самой мелкой картошины. Морковь же и лук вытягивал за ботву, как обычно. Овощи были одичавшие и очень мелкие: Я поскорей отправился в дом — нужно было успеть еще наломать досок, для поддержания огня.

У печки я нашел маленький чугунок, оттер его землей, сполоснул, и набрав дождевой воды, накапавшей в большой чугун, поставил на печную плиту. Есть хотелось так сильно, что с овощами я не возился, не чистил их, а бросил в воду, лишь сполоснув.

В итоге, получилась какое-то непонятное варево, но для меня это была пища богов. Поев, я стал размышлять над сложившимся положением.

Положение, надо сказать, аховое. Дождь льет уже почти сутки, не переставая. Значит дорога, по которой я сюда пришел, совершенно раскисла и слилась с окружавшей её топью. Куда я пошел никто не знает. Бабулю вряд ли обеспокоит моё исчезновение — я частенько уезжал домой без предупреждения. Она будет думать, что, и в этот раз, я уехал домой пораньше. Телефона в деревне нет, позвонить и узнать, приехал ли я, нет никакой возможности. Родители, естественно, считают, что я до сих пор в деревне. Забеспокоятся только через неделю, когда надо будет выходить на работу.

Значит, выбираться надо самому, и поскорее, а то без нормальной жратвы долго не протянешь. Да и тело донимал зуд: И тут я вспомнил карту, и то, что от Плетькова есть дорога, противоположная той, по которой шел. Насколько мне помнилось, эта дорога шла через лес, через две нежилые деревни, и выходила к железнодорожной станции. Я решил попытать счастья в этом направлении.

Велосипед я с собой брать не стал — если что, вернусь, когда будет посуше. Одел уже испытанный старый плащ, и вышел и дома.

Дорога, пролегавшая между местом моего ночлега и колокольней, уходила вправо, к небольшому ручью. На другом берегу ручейка виднелись два гнилых домика и остов сарая. Подойдя ближе к берегу, я обнаружил, что деревянный мостик прогнулся и полностью ушел под воду.

Но, к счастью, ручей был достаточно узок, и затонувшую часть можно было без труда пререпрыгнуть. Подобрав полы тяжелого плаща, я разбежался, и, с силой оттолкнувшись, прыгнул.

Приземлившись, я с трудом удержал на мокрых досках равновесие, но все же устоял и пошел. Однако, сразу же за ручьем очертания дороги полностью исчезали в мокрой траве, и было совершенно неясно, какого направления придерживаться.

Внимательно осмотрев кромку леса, я тщетно пытался обнаружить мало-мальский просвет в кронах деревьев, который указывал бы на наличие когда-то дороги. Ничего не рассмотрев я, тем не менее, решил подойти ближе к лесу, и попытаться с близкого расстояния рассмотреть дорогу. Путаясь ногами в мокрой траве, раздвигая ветки кустов вел я свой поиск вдоль границы леса. И уже почти отчаялся, когда нашел то, что искал. Ну не совсем то: У меня вновь появилась надежда вернуться, наконец, из этой неудачной прогулки.

Не теряя ни секунды, я вошел в лес. Руки приходилось держать на уровне лица, чтобы защитить глаза от хлещущих мокрых веток. Несмотря на все эти трудности и скользкую траву под ногами, я старался идти как можно быстрее, чтобы выбраться из этого сумрачного леса к цивилизации.

При столь высоком темпе движения, я стал быстро уставать. Кожа под намокшей одеждой покрылась. Смешиваясь с потом, заливали глаза капли дождя. В висках гулко пульсировала кровь, покалывало в боку.

Приходилось часто останавливаться, чтобы перевести дух, опершись рукой на ствол дерева, или садясь на мокрый валежник. Во время одной из таких остановок, за спиной отчетливо послышался одинокий звук сломанной ветки.

Знакомый стук не потревожит…

Повернувшись и оглядывая сумрак подлеска, я пытался высмотреть источник шума. Однако ни человека, ни зверя, никого поблизости не. Лишь появилось тревожное ощущение того, что кто-то пристально разглядывает меня, следит за. Ощущение было настолько явным и пугающим, что, несмотря на усталость, я встал и пошел. Тем не менее, иррациональное ощущение слежки не пропадало.

Оно, как кнут подстегивало меня, заставляя ускорять шаг. Разум подсказывал, что это всего лишь следствие усталости, голода, ночных кошмаров и плохой погоды. Я всегда был трезвомыслящим и волевым человеком, но в полном одиночестве, в темном, сыром лесу, я не в силах был справиться со своими чувствами и продолжал мчаться, как загнанный. Несколько раз боковым зрением я замечал движущиеся силуэты, но, поворачиваясь, находил взглядом лишь дрожащие под дождем листья и ветви.

Человек, увы, не машина, и остановки всё же приходилось делать, и, с каждым разом всё более продолжительные. Присев на поваленное ветром дерево, с разрывающимися от одышки лёгкими, я попытался ещё раз сориентироваться в сложившемся положении. Во время всей этой гонки по лесу, я потерял счет времени. Но в одном я был твердо уверен — шёл я уже очень долго.

Шёл долго, и, несмотря на все остановки, шел. Согласно запомнившимся мне данным из карты, я уже давно должен был выйти, если не к железной дороге, то к одной из нежилых деревень.

Однако, я не встретил, не только следов человеческого жилья, но и ни одного расчищенного от деревьев места, ни одного даже просвета в лесных зарослях. В том, что не сходил с тропы, я был абсолютно уверен — только по ней и можно было как-то идти. Если бы я попытался свернуть с проторенного пути, мне пришлось бы не идти, а медленно продираться сквозь переплетенные ветви кустарника, многолетний травостой и валежник.

Видимо, скоро, через какие-нибудь пару сотен метров, этот лес всё-же закончится. Должен закончиться, иначе мои нервы просто не выдержат. И тут, неожиданно, ход моих мыслей был грубо прерван звуком, так напугавшим меня ночью. Это было тяжелое, сиплое дыхание на фоне шороха падающих капель. Нельзя было понять, откуда исходит этот шум — он был повсюду, окружал меня со всех сторон. По позвоночнику прошел неприятный холодок.

На доли секунды меня охватило оцепенение. Но, мгновение спустя, звуки стали громче, и бросился бежать со скоростью, на которую вряд ли когда-либо был и буду способен. Не помню, сколько длился этот панический бег. Проанализировать причину моего страха я тоже не. Лицо и руки были в кровь исхлестаны сучками. Лишь чудом уцелели. Легкие готовы были просто взорваться. Это безумие остановилось, только когда я зацепился ногой за торчащий из земли корень, и плашмя рухнул, с размаху ткнувшись лицом в пропитанный влагой мох.

Упав, я понял, что сил бежать просто не осталось, и остался лежать, пытаясь отдышаться. Осторожно приподняв от земли голову, я осмотрелся вокруг, и прислушался. С огромным облегчением отметил, что ничего необычного не видно и не слышно. Но кое-что всё-же заметно изменилось: Вряд ли я смог бы точно определить, сколько я так лежал, набираясь сил.

Чтобы утолить жажду, тянул через мох воду, как через фильтр. Но, когда заметно стал чувствоваться холод, я медленно встал, цепляясь за ветки, и побрел дальше на дрожащих от усталости ногах. Тропинка всё чаще скрывалась в лужах воды или расползалась липкой торфяной грязью. Сказывалась физическая и нервная усталость, да и недоедание не придавало сил.

Преследовавшие меня всю дорогу страхи и непонятные, угрожающие явления, казалось, прекратились. И теперь я маниакально преследовал единственную цель — выбраться из леса, выйти на открытое место, к людям. Многих потраченных сил стоило выбраться из склизкой черной жижи. И вот, в какой-то момент, в конец устав бороться с отчаянными мыслями, я заметил впереди долгожданный просвет. Сердце забилось в ликовании. Несмотря на жуткую усталость, я чуть ли не побежал к вожделенному выходу.

Земля под ногами стала тверже. Вдали за деревьями уже можно было рассмотреть какие-то строения. Я еще прибавил шагу. Отодвинув ветку кустарника, я вышел из леса к свету, и чуть не заорал от бешенства и отчаяния — передо мной белел на фоне сумрачного неба, окруженный зеленью древесных крон, знакомый силуэт полуразрушенной колокольни.

Ноги подкосились, и я осел коленями на мокрую землю. Вогнав пальцы в мягкую дернину, я сжимал кулаки, срывая с корнем траву, и швыряя её перед. Злоба сменилась отчаянием — неужели снова придется провести ночь в том же доме. О том, чтобы пробовать вновь идти в лес, не могло быть и речи — уже скоро стемнеет, да и от усталости, сырости и холода меня уже слегка лихорадило.

Жизненно необходимо было просохнуть и поспать перед очередным штурмом черного леса. Отдышавшись и немного смирившись со своим положением, я медленно поднялся на ноги и пошел в сторону колокольни. Надо ещё успеть до наступления темноты подготовиться к ночлегу.

Идя к старому дому, не раз замечал боковым зрением странные движущиеся тени, которые объяснял общей усталостью и лихорадочным состоянием. Правильность этих объяснений подтверждалась тем, что, оборачиваясь, я не замечал никакого подозрительного движения. Дойдя до дома, в сарае и хлеву я наломал побольше сухих досок и щепок. За несколько раз перетащил их, и всё, что, по моему мнению, могло бы послужить в качестве дров, к печи. Знакомым путем прошел в огород, и безуспешно попытался разжиться чем-нибудь съедобным.

На сей раз удалось найти лишь мелкий куст картофеля и пару луковиц. Клубней было всего пять, и размером чуть больше фасоли. И тут мне пришла в голову идея, ещё вчера вызвавшая бы у меня сильнейшее отвращение. Выкапывая картошку, я обратил внимание на крупного червя. Из-за продолжительного дождя, черви повыползали ближе к поверхности, и собирать их будет не сложно. Едят же их птицы, рыбы, да и в некоторых диких племенах, говорят, черви считаются чуть ли не деликатесом.

Я же был настолько голоден, что стал бы есть и пауков, и траву, лишь бы заполнить ноющую пустоту желудка. Я стал вырезать ножиком квадраты дерна, и, приподнимая их, выискивать среди травяных корней крупных червяков. Найденных червей я складывал прямо в карманы. Довольно скоро вместительные карманы плаща были наполовину заполнены шевелящейся, расползающейся, склизкой массой, и я отправился в дом. Снова наполнив дождевой водой небольшой чугунок, я побросал туда лук, картофелинки и червей, предварительно споласкивая их от земли.

Поставил чугунок на печь и накрыл сверху дощечкой, чтобы черви не выползли до того, как будут сварены. Так же, как и в прошлый раз, пропитав керосином паклю, я поджег её, высекая из камня искры. Правда, теперь получилось гораздо быстрее, несмотря на слабость и дрожь в руках. Я не стал закрывать печную дверцу, и сидел у огня, впитывая всем телом его тепло.

Скоро была готова похлебка из червей. От чугунка исходил необычный, но странно дразнящий аромат. Аккуратно сняв чугунок с плиты, я поставил его на пол, чтобы дать немного остыть вареву. Сам же продолжал любоваться оранжевыми язычками пламени, пляшущими в печи. Спустя примерно час, я согрелся настолько, что решил полностью снять одежду, и развесил её у печи для просушки. Когда до чугуна стало возможно дотронуться ладонью, я приступил к трапезе.

Стараясь не смотреть, и задерживая дыхание. Вкус, конечно, не самый приятный, но есть можно, если долго не разжевывать. Постепенно отвращение прошло, и все было съедено до дна. Проглотив остатки пресноватого бульона, я откинулся назад, ощущая приятную наполненность в животе, и разливающееся по жилам тепло. Пока я возился с печью и едой, за окнами совершенно стемнело. Вместе с темнотой, пришли и воспоминания о предыдущей ночи. При свете утра, я думал о своем ночном страхе, как о следствии кошмарного сна, и не более.

Однако, после пережитого днем в лесу, все сомнения, касающиеся присутствия здесь чего-то враждебного, улетучились. Сидя в дрожащем свете печного пламени, я с усиливающейся тревогой посматривал в сторону двери. Необходимо было исследовать чердак, чтобы узнать, что же мне может угрожать этой ночью.

Надо найти какие-либо следы, чтобы понять природу угрожающего явления. Я решил не терять времени, чтобы не дать страху сковать мой мозг. Взяв стаканчик со свечным огарком, и запалив фитилек с помощью маленькой лучинки, я осторожно двинулся к двери.

На чердак можно было попасть из сеней, по стоявшей там приставной лестнице. Приставив лесенку к зиявшему над дверью лазу, я осторожно ступил на хлипкую перекладину. Как ни странно, но старая лестница достаточно уверенно выдерживала мой вес, несмотря на скрип и пошатывание. Никаких посторонних звуков, за исключением шелеста дождя по крыше, с чердака не раздавалось. Держа перед собой свечу, я заглянул в проем.

Ничего особо примечательного заметить я не смог. Потрескавшаяся печная труба, слой окаменевшего птичьего помета на балках и потолке, тряпье по углам — вот всё, что я смог разглядеть. Окончательно осмелев, я забрался внутрь, решив осмотреть все повнимательнее. Однако ничего, что говорило бы о присутствии здесь живого существа крупнее птицы, найти не удалось.

Не удалось узреть и чего-либо паранормального в чердачной пыли. Лишь хлам, тряпье, и несколько старых оконных рам лежали на потолке. Успокоенный, я стал спускаться, прихватив лоскутное одеяло, с, вылезающими из швов, клоками серой ваты. В этот раз я решил спать не на кровати, а на полу, около теплой печи. Вытряхнул и постелил одеяло. Покидав в печь остатки дров, я не стал закрывать дверцу, чтобы свет от огня немного, но рассеивал окружающую тьму.

На всякий случай, около импровизированного ложа, положил ухват, и лег. Какое-то время я обдумывал предстоящие действия, и, в конце-концов, принял решение с утра идти штурмовать дорогу, по которой прибыл сюда в первый день. Усталость и тепло укрывали мозг, мешая сосредоточиться. И тело, и разум не могли более противиться дремотной неге. Мысли путались в немыслимых комбинациях пережитых событий, и я погрузился в глубокий сон, без сновидений.

Дрова и уголья в печи полностью прогорели, и не давали ни малейшего блика. В голове звучала странная, ритмичная музыка. Так бывает, когда внезапно проснешься, и отголоски сна ещё кружат в сознании несколько секунд. Постепенно мелодия растворилась, но не полностью: Я встряхнул головой, но стук не пропал. Он раздавался со стороны колокольни, и напоминал звук, возникающий при сильном ударе деревянным бруском по высохшему бревну.

Если они сюда прошли, значит подскажут, как выбраться. Долго и безрезультатно пытался я что-либо разглядеть в полнейшей черноте дождливой ночи. Ни огонька костра, ни отсвета фонаря — лишь смутно угадывающийся силуэт колокольни. Вряд ли кто-либо из людей в полной темноте решит гулять по безлюдному месту, в окружении могил. К тому же звуки… Не слышно было ни голосов, ни шума, ничего, кроме странного размеренного стука.

С силой подергав за ручку рамы, я открыл окно. Створки с треском разошлись, и в лицо пахнуло прохладой и сыростью. Устранив тоненькую преграду, в виде треснутого стекла, я, тем не менее, не обнаружил ничего нового. Удары стали всего лишь слышнее. Я пытался найти рациональное объяснение происходящему, и не. Слишком много здесь происходило непонятного и пугающего за эти два дня. Может, это и обычные явления для давно покинутых людьми селений, но человека, привыкшего к миру, где все явления имеют рациональную причину, это угнетало.

Вот и сейчас, неизвестность снова рождала страх в душе. Разум лихорадочно подыскивал успокаивающие объяснения происходящего, когда я понял, что нахожусь в доме не. И как только я осознал это, сзади послышался шипящий вздох, и что-то холодное прикоснулось к спине.

В ужасе я закричал, но крик застыл в горле, и тут я … проснулся. Застывший в гортани крик, с пробуждением вырвался сдавленным стоном. Пелена кошмара до конца не сошла, и я оглядывал темные углы, рукой нащупав гладкое древко ухвата. Не сразу, но в голове прояснилось. Неужели это просто кошмар! Лежа на полу я пытался выкинуть из головы сцены кошмарного сна, чтобы снова уснуть, когда почувствовал холодное дуновение.

Осмотрев стену, я как бы вновь провалился в кошмар, увидев открытое окно. Я точно помню, что наяву окна не открывал. Неужели я стал ходить во сне? Или ночью поднялся сильный ветер, и распахнул створки. И тут появилось знакомое уже ощущение пристального, враждебного взгляда. Машинально взглянув на чуть более светлый, в сравнении со стеной, квадрат окна, я еле сдержал крик ужаса. В нижнем левом углу проема торчал абсолютно круглый и абсолютно черный силуэт, которого не было ещё недавно.

Это была необычайно круглая и крупная голова, сверлившая меня взглядом. Скованный ужасом, я старался не только не шевелиться, но и не дышать.

Видимо, разгадав направление моего взгляда, голова издала звук, похожий на злобное хмыканье. Вслед за этим, в окно быстро вскочило огромное тело, на мгновение целиком заслонив проем, и растворилось в черноте межоконного пространства. И тут, словно внутри меня сорвалась тугая пружина, я резко швырнул в простенок ухват, как копье, одновременно вскакивая с пола. Вскочив на ноги, я бросился в сторону двери. Уже выбежав в сени, я услышал стук ударившего в стену ухвата.

В слепой тьме коридора, меня кто-то, или что-то схватило за ноги. Едва не упав, я стал вырываться, пытаясь свободной ногой ударить невидимого врага.

Но нога, рассекая пустоту, ударяла в пол. Вырвашись из цепкого хвата, я успевал сделать лишь небольшой шажок, как невидимые руки снова хватали меня за щиколотки. Собрав в кулак остатки сил и воли, мне удалось ещё раз освободить ноги.

В тот же миг я рванулся к выходу, и в один прыжок выскочил наружу, открыв дверь ударом плеча. Едва не поскользнувшись на мокрой траве, я, тем не менее, удержался на ногах, и с огромной скоростью помчался в сторону, где должна была быть дорога.

Встречный поток воздуха свистел в ушах. Придерживаться нужного направления можно было, лишь полагаясь на память и интуицию. Я бежал, не оглядываясь, но каким-то образом зная, что меня пытаются догнать. Какие-то тени, более черные, чем ночная тьма, выскакивали из домов и окружавшего их бурьяна.

В эту ночь я побил все рекорды скорости. Не останавливаясь, только выставив перед лицом предплечья - для защиты глаз — я вбежал в лес. Сколько длилась эта гонка, я не помню. Часто спотыкаясь о корни, падая, ударяясь о стволы деревьев, я старался, тем не менее, не сбавлять скорости. Лишь провалившись по пояс в яму с водой, и с трудом выбравшись из неё, решил отдышаться.

Какое-то время не было сил пошевелиться. Когда дыхание успокоилось, я решил устроиться на ночлег. Так как на земле было по-щиколотку воды, я решил забраться на дерево, и там дождаться утра. Но найти подходящее дерево в этом болоте оказалось непросто. Первое, показавшееся мне подходящим, при попытке на него взобраться, рухнуло на землю, едва не сломав мне ногу. Но, в конце-концов, удача мне улыбнулась — попался достаточно крепкий ствол, в развилке ветвей которого я и разместился. Обхватив покрепче руками ствол, я стал дожидаться утра.

Незаметно я впал в полусонное забытье, премежающееся вздрагивающими пробуждениями от каждого подозрительного шороха. Окончательно я пробудился, когда уже стало светать. Проснулся скорее от пробирающего до костей утреннего холода, чем от света, пробивающегося через стену листьев осины.

Помассировав затекшие ноги, я медленно спустился на мокрую землю. Отчетливо помня, что спать я устроился лицом по направлению движения, я сразу же продолжил идти туда на нетвердых ногах. Жуткую ночь стараюсь не вспоминать — и без того состояние мое все хуже и хуже.

Озноб лихорадит тело, и слабость все больше охватывает. Надо поскорее вырваться из леса, пока остались хоть какие-то силы. Странно, но теперь мне даже не хотелось. Даже временами подкатывала к горлу тошнота. Да, видимо дела мои совсем неважно. В этот раз я действовал умнее, чтобы не кружить на одном месте. С начальной школы я помнил о том, что лишайник на стволах деревьев растет всегда с северной стороны. Покидая место ночлега, я отметил направление, указанное пятнами лишайника, и старался, чтобы их положение на других стволах было неизменным относительно моего пути.

Выйти на дорогу мне так и не удалось. Приходилось идти по заболоченному лесу, надеясь, что во время ночного панического бегства, я выбрал верное направление, и не сбился с. Состояние мое стало таково, что временами я на ходу проваливался в забытье, и реальность скрывалась за пеленой болезненного полусна.

Приходя в себя, я с удивлением обнаруживал свое тело медленно бредущим по лесу, или усевшимся на замшелую корягу. Частые остановки отнимали много времени. Я заметил, что вновь начинало смеркаться. Положение отчаянное — в таком болезненном состоянии ещё одна ночь в лесу может оказаться последней в моей жизни.

Я уже начал обреченно высматривать подходящее для ночлега дерево, когда, сквозь лихорадочный шум в ушах, стал пробиваться еле слышный собачий лай. Остановившись, я встряхнул головой, пытаясь прогнать галлюцинацию, но лай стал лишь отчетливее. Как ни странно, он раздавался со стороны спины. Значит, я всё-таки сбился и плутал по лесу. Несмотря на свист в легких и покалывание в боку, передышек делать не хотелось, чтобы вновь не сбиться с пути.

Чтобы не впасть в полуобморочное состояние, я до крови прикусил губу. Лай уже прекратился, но я не менял направления, пролезая через кусты и навалы валежника. Лес кончился совершенно внезапно. Пробираясь через заросли бредняка, я словно вывалился на открытый участок.

Уже почти стемнело, и в полумраке я увидел дом с горящей в окошке лампой. Впервые за эти три дня я был по-настоящему счастлив. Неужели настал конец моим бедам? Я пошел в сторону дома. В сгущающемся сумраке, я пытался определить, куда же я вышел.

Судя по всему — Лыково. Только вышел я достаточно далеко от места, где начиналась старая дорога на Плетьково. Подойдя к дому, я постучал в светлое окно.

Занавески на окне шевельнулись и затихли. Через минуту лязгнула щеколда, и на крыльцо вышел угрюмый старик в стеганой душегрейке и калошах на босу ногу. Ты откуда здесь такой? А, вообще, долгая история. Мне бы обсохнуть. Заодно и расскажешь свою долгую историю. Я люблю такие истории.

Видно было, как некоторое время, он размышлял — стоит ли пускать, или просто захлопнуть дверь. Он пропустил меня вперед, закрыл дверь на щеколду, и легонько подтолкнул меня к открытой двери, из которой лился свет.

Кроме того, от двери тянуло долгожданным теплом и божественным запахом жареной картошки с салом и луком. Когда мы вошли, дед, порывшись в комоде, протянул мне рубаху и штаны в тонкую полоску. Старик, несмотря на возраст, выглядел довольно крепким, и одежда его висела на мне, как на вешалке. Разумеется, я был несказанно рад и. Мы сели за стол, и старик поставил на деревянную подставку почерневшую сковороду.

Аромат еды кружил голову, и ни о чем больше я не мог сейчас думать. Хозяин, между тем, достал из под стола трехлитровую банку с прозрачной жидкостью, и поставил на стол два граненых стакана. Я ощутил резкий запах самогона.

Дед налил и протянул мне почти полный стакан. Я не стал спорить, и, задержав дыхание, несколькими большими глотками осушил стакан. Старик подал ковшик воды, чтобы запить и смыть во рту сивушный запах.

Я отдышался, и блаженное тепло ощутимыми волнами стало растекаться по жилам. Мы стали есть картошку прямо со сковороды. Только теперь я понял, что такое настоящее счастье. Только теперь я понял, что выбрался из леса, и, что все будет хорошо. Наевшись и попив воды из ковшика, я начал свой рассказ сам — алкоголь развязал мне язык. Дед курил и слушал внимательно, не перебивая. К моему удивлению, он вполне серьезно воспринимал мои слова, и не усмехался, как над выдумкой чудака, или бредом сумасшедшего.

Когда я закончил говорить, старик некоторое время сидел в задумчивости. Я решил нарушить повисшую паузу прямым вопросом: Вот этот получше будет — на дубовой коре. Не ответив на мой вопрос, он достал из-под стола еще одну банку, жидкость в которой по цвету напоминала коньяк. Я выпил предложенный стакан залпом.

Вкус действительно казался не таким противным, как до. Старик встал и стал неторопливо прохаживаться по комнате. Первое, о чем меня предупредили местные — никогда не оставаться в Плетькове на ночь. Днем можно туда ходить, но ночью —. Что там происходило — никто не знал, но началось все, когда в Плетькове разобрали церковь. Люди стали просто пропадать. Власти пытались разобраться — бесполезно. Милицейские засады также исчезали после проведенной ночи. Лишь однажды, после ночного дозора, из Плетькова в соседнюю деревню пришел поседевший, и не способный произнести ни слова милиционер.

С этого момента стала погибать и эта деревня. За месяц пропали три семьи. Остальные побросали дома и разъехались кто. С тех пор на ночь в Плетьково не оставался никто, а если кто из городских охотников и оставался — то не выходил обратно.

А ты вот вышел. Взгляд его был недобрый, очень недобрый. До этого я слушал его рассказ, раскрыв рот от удивления, но теперь в его взгляде я прочитал неприкрытую враждебность. Эта зараза не должна пойти. У нас все знают, что если кто-то провел ночь в Плетьково — тот должен остаться там навсегда. До сих пор он публично не выказывал своих чувств, а сейчас поцеловал ее, долго и нежно, и забрался в грузовик. Луджо не знал, что никаких трудовых лагерей не существует, а есть места, где мучают и морят голодом.

Год подходил к концу, когда рабочих пригнали в горы Герцеговины. Реки там исчезают в подземных пещерах и через много миль являются как ни в чем не бывало. Вместе с другими измученными людьми — евреями, цыганами, сербами — Луджо стоял у входа в глубокую пещеру, потолка которой он не.

Усташ подрезал ему поджилки и столкнул в пропасть. Затем они пришли за Рашелью, когда Лолы не было дома: У солдат были списки всех еврейских женщин, чьих мужей и сыновей они уже депортировали. Посадили их в грузовики и отвезли к разрушенной синагоге. Лола вернулась и обнаружила, что ее мать и сестра исчезли, дверь открыта настежь, вещи разбросаны: Она побежала в квартиру тетки, жившей через несколько улиц от них, стучала, пока не заболели костяшки пальцев.

Соседка-мусульманка, добрая женщина, которая все еще носила традиционную чадру, отворила дверь и впустила Лолу.

Подала ей воды и рассказала, что произошло. Лола постаралась отогнать от себя паническое настроение, опустошавшее мозг. Что же теперь делать? Единственное, что пришло в голову: Она повернулась, чтобы пойти. Соседка положила ей руку на плечо. Она подала Лоле чадру. Лола надела и отправилась в синагогу. Расколотая топором входная дверь висела на сломанных петлях. Рядом стояла охрана, и Лола, обойдя здание с другой стороны, подошла к маленькому помещению, в котором хранились сиддурим [10].

Лола сняла чадру, обернула ею руку и вытащила из рамы кусок разбитого стекла. Затем нащупала защелку и отворила створку, заглянула внутрь.

В маленькой комнате все было перевернуто вверх дном, полки сброшены, молитвенники разбросаны по полу. Кто-то испражнился на книги. Лола подтянулась, приученные к тяжести мокрого белья руки у нее были сильные. Край рамы царапал сквозь одежду, пока она, извиваясь, лезла через проем. Стараясь не шуметь, девушка мягко соскочила на пол с подоконника и тихонько открыла тяжелую полированную деревянную дверь. В нос ударил резкий неприятный запах: Ковчежец, в котором хранилась древняя Тора, много веков назад увезенная из Испании, стоял с раскрытыми нараспашку почерневшими от огня дверцами.

На поломанных скамьях, в засыпанных пеплом проходах сидели перепуганные женщины — старые и молодые. Некоторые пытались утешить младенцев, детский плач гулко отдавался от высоких каменных стен. Другие сидели, сгорбившись и обхватив руками головы. Лола медленно шла сквозь толпу, стараясь не привлекать к себе внимания. Ее мать, маленькая сестренка и тетя сидели, прижавшись друг к другу, в углу. Лола встала позади матери и тихонько положила руку ей на плечо. Рашель вскрикнула, подумав, что Лолу поймали.

Лола сделала знак, чтобы она замолчала, и сказала: Я так сюда пришла. Тетя Лолы, Рина, подняла полные руки, выражая тем самым отчаяние. У меня плохое сердце. Лицо ее матери, и раньше-то бывшее изможденным и усталым, еще больше осунулось и казалось совсем старым.

Они хватятся нас, когда будут сажать в машины. Да и вообще, куда нам идти? Есть пещеры, где мы можем спрятаться. Пойдем в мусульманские деревни. Жгли, ломали, грабили не меньше усташей. Я знаю горы, я… Мама крепко взяла Лолу за руку. Лола недоуменно уставилась на мать. Нет, я хотела, чтобы ты туда ходила. Я не беспокоилась за твою честь, как отец. Знаю, ты скромная девушка. Но теперь я хочу, чтобы ты ушла из этого места.

Мое место здесь, с Дорой и сестрой. Она изо всех сил удерживала слезы. От усилий кожа покрылась пятнами. Ей за тобой не успеть. Она любила обеих больше всего на свете и, сообразив, что в результате спора лишится одной из них, горестно захныкала.

Рашель ласково похлопала ребенка и оглянулась по сторонам: Она обхватила ладонями лицо Лолы. Ты должна остаться в живых. Лола до боли потянула себя за кончики волос. Крепко обняла мать и сестру, поцеловала тетю. Повернулась и, спотыкаясь о лежащие тела, пошла, утирая глаза рукой. Дойдя до двери в хранилище, подождала, когда охранники посмотрят в другую сторону.

Дождавшись, отворила дверь и проскользнула внутрь. Прижалась спиной к двери и утерла нос рукавом. Вдруг почувствовала, как ее схватила маленькая рука. Рука эта принадлежала девочке с личиком эльфа. Огромные глаза смотрели на нее из-за толстых стекол очков. Она прижимала к губам палец. Девочка пригнула Лолу и указала на окно.

Лола увидела шлем и дуло винтовки. Мимо разбитого окна проходил немецкий солдат. На вид ей было лет девять или десять. Из вашей группы вместе с ним ушли еще несколько человек. Макс, Злата, Оскар… сейчас, может, еще кто-то.

чпеообс мйфетбфхтб --[ рТПЪБ ]-- бМЕЛУБОДТПРХМПУ н. оПЮЙ Й ТБУУЧЕФЩ

Исаак не взял меня с собой, сказал, что я еще маленькая. Я ему говорила, что могу передавать донесения, могу шпионить. Но он не стал меня слушать.

Сказал, что безопаснее будет остаться с соседями. Он должен сейчас меня взять, потому что иначе — смерть. Не должен ребенок ее возраста так говорить. Хотя она была права. Лола читала смерть на лицах любимых людей. Она посмотрела на маленькую сестру Исаака. Ребенок, немногим старше Доры, лицо живое, в глазах любознательность, как у брата. Во всяком случае у меня есть. Я ела рыбу, так что ему не позавидуешь.

Он меня выронил и выругался. Пока он стирал с себя блевотину, я выхватила это из его кобуры и убежала. Спряталась в доме, где живет твоя тетя. Потом пошла следом за. Я знаю, где мой брат, только не знаю, как туда добраться. Так ты возьмешь меня или нет? Лола понимала, что эту упрямую, хитрую девчонку не провести: Так или иначе, но они друг в друге нуждались.

Как только стало смеркаться, девочки выбрались из синагоги и затерялись в городских переулках. Два дня Лола и Инна спали в пещерах и прятались в сараях, воровали яйца и выпивали их сырыми.

Наконец добрались до места. Исаак как-то сообщил Инне имя хуторянина, пожилого человека с обветренным лицом и огромными жилистыми руками. Хуторянин не задавал вопросов. Отворил дверь домика и впустил. Вскипятила воду в большом черном котле и налила в тазики, чтобы они умылись.

Поставила перед ними ягнятину с картошкой, первую настоящую еду, которую довелось им отведать после бегства из города. Вылечила их исцарапанные ноги примочками и уложила обеих на два дня в кровать. Только после этого позволила мужу отвести их в горный партизанский лагерь. Лола была рада еде и отдыху: Пока лезла наверх, размышляла о том, что ее ждет.

Раньше она думала только о том, как выбраться из города. Она не чувствовала себя достаточно храброй для того, чтобы вступить в ряды сопротивления. Чем может быть полезной прачка? Ходили слухи об атаках партизан на железнодорожные линии и мосты, доходила до них и ужасная молва о раненных партизанах, попавших в руки нацистов.

Лола слышала, что раненных людей укладывали на дороге, а немцы проезжали по их телам на грузовике. Страх гнал ее, она цеплялась за камни и лезла все выше. Наконец добрались до широкой плоской платформы, здесь кочками росли трава и мох, словно подушки.

Лола в изнеможении свалилась на. Неожиданно из-за низких зарослей показалась фигура в немецкой форме. Хуторянин распростерся на земле и нацелил ружье. Затем рассмеялся, поднялся на ноги и обнял юношу. Тот взял ее на руки. Макс был одним из лучших друзей Исаака.

Инна потрогала его форму. На месте, где раньше был нацистский знак, красовалась грубо нашитая пятиконечная звезда, эмблема сопротивления. Стало быть, вы наши новые партизанки? Макс подождал, пока девочки поблагодарят крестьянина и попрощаются. Затем повел их к одноэтажному зданию. Оно было построено из тяжелых бревен и досок, обмазано штукатуркой.

Он сидел в теплой траве, прижавшись спиной к стене. Были еще два парня, которых она не знала. Все они выбирали вшей из одежды — двух немецких мундиров и куртки, сшитой из серого одеяла. Макс повел Лолу и Инну мимо парней, войти в здание можно было только через свинарник. Дверь открывалась в кухню. Дом был крыт соломой и под длинной крышей находился чердак, куда вела приставная лестница. Пол в кухне земляной, за исключением одного места: Дым выходил через отверстие, проделанное в соломенной крыше.

На тяжелой цепи висели над огнем горшки. Лола заметила у двери несколько лоханей с водой. За кухней две комнаты с дощатыми полами. В одной имелась цементная печь. Лола увидела шесты с натянутыми между ними веревками. Хорошо, что можно высушить белье даже в сырые и снежные дни: Если командир вас примет. Остальные — местные крестьяне.

Хорошие парни и девчонки, правда, молодые. Впервые Лола увидела улыбку девочки. Наш командир — Бранко, из Белграда. Он был там лидером подпольной коммунистической организации.

Она боялась стать партизанкой, но еще больше страшило ее то, что она ею не станет и ее отправят назад в мертвый город. Скоро мы отсюда уйдем.

Мул нужен для перевозки боеприпасов. В прошлый раз мы вынуждены были нести взрывчатку и детонаторы в рюкзаках. На полпути к дороге, которую мы должны были взорвать, у нас закончилась еда. Два дня ни крошки во рту не. Лола еще больше забеспокоилась. Она совершенно ничего не знала о взрывчатке и оружии. Оглядела кухню и вдруг поняла, чем она могла бы заниматься. Бери всю, если.

Лола налила воды в самый большой котел и повесила его над огнем. Расшевелила угли, подбросила дров и вышла из дома. Встала перед Оскаром и двумя незнакомыми парнями, нервно ковырнула ногой землю. Она почувствовала, как бросилась в лицо кровь. Парни переглянулись и рассмеялись. Если прокипячу вашу одежду, они сдохнут. Ребята готовы были на все, лишь бы перестать чесаться, а потому отдали одежду, подшучивая друг над другом и толкаясь, как щенята.

Ну избавишься ты от вшей в рубашке, а они будут копошиться в трусах! Позже, когда Лола вывешивала мокрую одежду — куртки, штаны, носки, трусы — из-за деревьев появились Бранко и Исаак.

Они вели мула, груженного мешками. Темноволосый Бранко был высоким и худым, глаза смотрели насмешливо и пристально. Исаак еле доставал ему до плеча. Но когда он подхватил на руки сестренку, Лола заметила, что Исаак стал сильнее. Его лицо утратило бледность затворника, кожа покрылась легким загаром. Он явно обрадовался Инне.

Лоле показалось, что его глаза слегка увлажнились. Но скоро он уже допрашивал сестренку, желая убедиться, не сделала ли она ошибок, не выдала ли невольно их местоположение. Ободрившись, Исаак повернулся к Лоле. Спасибо, что сама пришла. Она не знала, что ответить.

Выбора-то у нее не было, правда, она не хотела говорить это при Бранко: Маленькая Инна, видимо, могла быть им полезной.

Ребенок может незаметно наблюдать в городе за деятельностью врага. А вот как использовать Лолу? Тут и вмешательство Исаака не поможет. Хорошо проявила себя в походах… Исаак никогда не обращал на Лолу внимания, но сейчас торопился отрекомендовать ее командиру. Бранко прищурившись посмотрел на нее, и Лола почувствовала, как пылают щеки.

Он приподнял краешек выстиранной ею куртки. К несчастью, у нас на такую роскошь нет времени. И заторопилась, пока не сдали нервы: Иначе весь отряд заболеет. Этому ее научил Мордехай.

Такого рода практическую информацию Лола могла понять и запомнить. Бранко продолжал смотреть на нее, словно оценивал ее способности. Впрочем, он может научить тебя в случае. Если у тебя получится, мы пошлем тебя в один из подпольных госпиталей.

Там ты научишься лечить раненых. Я подумаю об. Он отвернулся, и Лола облегченно вздохнула. Но тут он, кажется, передумал и снова вскинул на нее светлые голубые глаза: Лола едва не обмолвилась, что не отличит хвоста от головы, но побоялась, что Бранко сочтет ее слишком глупой и не пошлет учиться на медика.

Она взглянула на мула, жевавшего траву. Подошла, подняла поводья, врезавшиеся ему в бока. Она открыла седельные сумки, начала выкладывать самые тяжелые пакеты и заносить их в дом. Когда к ней подскочил Оскар и хотел помочь, Лола лишь покачала головой.

Все рассмеялись, включая Бранко. Больше ничего сказано не было, но Лола поняла, что в отряд ее приняли. В ту ночь Бранко сообщил им о своих планах. Лолу снова одолели сомнения. В Белграде его допрашивали и избивали за его политическую деятельность. Он говорил о Тито и Сталине, о долге безоглядно следовать двум славным лидерам. Либо мы увидим нашу страну свободной, либо тоже умрем. Лола лежала без сна на жесткой соломенной подстилке и чувствовала себя потерянной и одинокой.

Хотелось нежного тепла круглой Дориной спинки. Не могла она принять того, что сказал Бранко, того, что родных ее больше. Она думала о побеге из города, дорожных мытарствах. Слышала храп чужих людей и ощущала тупую боль. Следующие несколько дней Лола занималась мулом.

Делал он только то, что сам считал нужным. Когда ей в первый раз поручили привезти на нем поклажу, мул взбунтовался и сбросил груз в заросли ежевики. Лоле пришлось вытаскивать из кустов ящики с амуницией, а насмешки, которыми осыпал ее Бранко, ранили посильнее колючек.

Каждый день Лола осторожно подходила к животному и смазывала ему раны мазью из ограниченных запасов отряда, а мул ревел, словно она его била. Постепенно раны стали затягиваться. Лола сшила подушечки и положила их под седло, из ивовых прутьев смастерила специальную раму, чтобы лучше распределить вес груза.

Во время передышек после долгих переходов отпускала мула погулять по поляне, поросшей диким анисом и клевером. Всю жизнь к животному плохо относились, вот он и вел себя соответственно. Постепенно мул начал отвечать на внимание Лолы, благодарно тыкался в нее мокрыми губами, а она гладила его мягкие уши. Она назвала его Огоньком за морковный цвет шкуры.

Лола вскоре поняла, что, несмотря на браваду Бранко, их отряд не отличался особой силой. Сельские парни и девчата пришли каждый со своей винтовкой. Бригадный командир обещал им дать еще оружие, однако каждый раз оказывалось, что другому отряду оно нужнее. Оскар жаловался на это больше других, пока Бранко не сказал ему, что если он так хочет ружье, пусть его захватит. В ту ночь Оскар ушел из лагеря. На следующий день не вернулся. Лола слышала, как Исаак упрекнул Бранко.

Как он, будучи безоружным, захватит ружье? В тот вечер Лола помогала Злате заготавливать дрова для костра. Вдруг из-за деревьев послышался треск и появился Оскар: Одет он был в мешковатую серую форму на несколько размеров больше его собственного, брюки закатаны, а сверху, чтоб не упали, подвязаны веревкой, а через плечо перекинута немецкая винтовка.

Он тащил набитый до отказа нацистский рюкзак. Рассказывать о своем триумфе наотрез отказался, пока не пришли Бранко, Исаак и остальные бойцы. Раздав по кругу куски немецкой колбасы, он рассказал, как подкрался к оккупированной соседней деревне и спрятался в кустах у дороги. Наконец увидел, что идет. Подождал и, когда тот приблизился, выпрыгнул из кустов и приставил ему палку между лопаток. Я взял у него ружье и приказал раздеться до подштанников. Все расхохотались, кроме Бранко.

Она, по крайней мере, знает, как им пользоваться. Лола не видела в темноте лицо Оскара, но ощутила в его молчании обиду и гнев. На следующий вечер отряд вызвали подготовить место для спуска амуниции и продуктов. Лоле надо было успокоить мула и подготовить его к переноске оружия, раций или лекарств, которые спустят на парашютах. Лола дрожала от страха и холода. Она прижалась к густой шкуре Огонька, надеясь согреться.

Оружия у нее не было, только граната, которую все партизаны обязаны были носить у себя на поясе: Ни в коем случае не сдавайтесь живым. Луна еще не поднялась. Лола подняла глаза, отыскивая звезды. Но густая листва деревьев не позволила ей их разглядеть. Ее воображение наполнило темноту немцами, готовящими засаду. Незадолго до рассвета поднялся ветер и стал раскачивать вершины сосен.

Бранко решил, что десант, должно быть, отменили, и дал Лоле сигнал к отправлению. Усталая, окоченевшая от холода, Лола поднялась и взяла мула за поводья. В это мгновение послышалось слабое жужжание самолета. Бранко крикнул, чтобы зажгли огни. Костер Исаака не хотел загораться. Лола не считала себя храброй. Она не назвала бы отвагой охватившее ее чувство.

Все, что она знала, это то, что не могла оставить Исаака одного, без помощи. Она прорвалась сквозь заросли и выскочила на поляну. Бросилась на землю и стала сильно дуть на упрямые угли. Пилот совершил один пролет, развернулся, и вниз посыпался дождь из пакетов, каждый с собственным маленьким парашютом. Партизаны выскочили из леса, стали собирать драгоценный груз. Лола разрезала стропы парашюта, а шелк сворачивала: Отряды работали быстро, потому что небо на востоке начало светлеть.

К тому времени как взошло солнце, Лола шла по узкой тропе с тяжело нагруженным Огоньком. Мул послушно тащил кладь. Предстояло одолеть несколько километров, таясь от немцев. Каждый раз, когда подходили к ручью, Бранко приказывал Максу идти в воду и переворачивать покрытые мхом камни. После переправы камни возвращали в исходное положение, чтобы на мху не оставались следы мула.

Семь месяцев отряд жил в постоянном движении, редко ночуя дважды на одном месте. Они взрывали полотно железной дороги или мелкие мосты.

Часто им предлагали укрытие на хуторах, в хлеву, и они спали на соломе рядом с животными. Иногда спали в лесу на лапнике. Хотя они и не удалялись от ближайшего вражеского поста более чем на пять миль, им удавалось избегать засад, в которые попадали другие отряды. Бранко гордился этим, словно это была исключительно его заслуга.

Он хотел, чтобы к нему относились как к главнокомандующему. Однажды в конце утомительного перехода он улегся спать у дерева, в то время как все остальные до самой темноты искали хворост для костра. Оскар бросил тяжелую охапку сучьев рядом с Бранко и пробормотал что-то насчет коммунистов и их привилегий. Бранко вскочил как ужаленный. Схватил Оскара за воротник и сильно ударил его о ствол дерева. Каждый день должны благодарить меня за то, что до сих пор живы. Исаак встал между ними и осторожно увел Бранко в сторону.

Все дело в доброжелательности местного населения. Мы бы и пяти минут не продержались без их поддержки. На секунду показалось, что Бранко хочет ударить Исаака. Все же он сдержался, отступил и презрительно сплюнул. Лола чувствовала, что Исаак все с большим раздражением относится к Бранко. Заметно было, что ему не нравятся постоянные выступления командира, затягивавшиеся до позднего вечера даже после долгих переходов, когда все устали и хотели спать, а не внимать демагогическим речам.

Исаак пытался прекратить политическую трескотню, но Бранко никак не мог успокоиться. Чем больше Бранко мнил о себе, тем более низкое мнение складывалось о нем у бригадного командира их района.

Бранко обещал отряду лучшее оружие, однако посулы эти не исполнялись. Говорил Лоле, что направит ее в госпиталь для обучения, но и этого не произошло. Все же она чувствовала себя полезной в роли погонщика мула, и даже Бранко, от которого похвалы трудно было дождаться, время от времени ронял слова одобрения.

Зимой многие стали болеть и хрипло кашляли на заре. Лола просила у хуторян лук для припарок. Исаак показал ей, как смешивать ингредиенты для приготовления отхаркивающего средства, и она усердно этим занималась.

Лола предложила перераспределять рацион, с тем чтобы те, кто выздоравливал, получали больше еды. Бранко обещал перевести их в зимние жилища, но проходили недели, а отряд по-прежнему останавливался на постой в горах. Злата несколько недель тяжко болела.

Ее взяла к себе местная крестьянская семья, и девушка умерла в теплой постели. Оскар, устав от лишений и постоянных придирок Бранко, ушел ночью, взяв с собой Славу, одну из примкнувших к ним хуторянок. Лола беспокоилась об Инне. У ребенка был такой же лающий кашель, как и у большинства в отряде. Но когда она заговорила с Исааком о приюте для девочки на зиму, тот прервал ее: Во-вторых, я не стану ее просить. Я обещал ей, что никогда больше ее не оставлю. В начале марта, в метель, Милован, бригадный командир региона, пригласил поредевший отряд на собрание.

Тощие, больные подростки окружили его, и он сказал, что у Тито сложилось новое представление об армии. Она должна состоять из крепких, профессиональных отрядов, которые напрямую будут сражаться с немецкой армией. Врага необходимо вытеснить в города, а партизаны будут контролировать сельскую местность. Лола, с замотанной шарфом шеей, в надвинутой шапке, подумала, что не расслышала то, что сказал полковник.

Однако недоумение, отразившееся на лицах товарищей, подтвердило, что она не ошиблась. Их отряд должен быть немедленно расформирован. А сейчас те, у кого есть оружие, должны его сдать. Вот ты, девушка, погонщица мула, займись.

Мы сейчас уходим, а вы дождитесь ночи, а потом уходите. Все посмотрели на Бранко: Но тот, наклонив голову от дующего в лицо снега, молчал. Мы все сейчас вне закона. Не можете же вы серьезно предполагать, что мы, безоружные, пойдем сейчас прямо к усташи? Он повернулся к Бранко: Бранко вскинул голову и холодно посмотрел на Исаака: Маршал Тито сказал, что нам больше не нужны отряды детей-оборванцев, вооруженных палками и шутихами.

Мы теперь профессиональная армия. А остальным надо подписать смертный приговор! Милован поднял затянутую в перчатку руку. При попытке ослушаться будете расстреляны. Лола, онемев, в полном замешательстве нагрузила на мула оружие. Положив в седельные сумки несколько винтовок и гранаты, она обхватила мягкую морду мула и заглянула ему в. Может, к тебе отнесутся с большим сочувствием, чем к. Подала Миловану поводья и мешок, в котором хранила драгоценный овес.

Помощник командира заглянул в мешок, и по выражению его лица Лола поняла, что Огоньку повезет, если он снова увидит овес. Скорее всего, зерно съедят новые хозяева. Она запустила руки в мешок и вытащила две большие горсти. Влажное дыхание Огонька на миг согрело ей руки. Еще до того, как мул исчез в метельном снегу, его слюна замерзла на штопаных шерстяных перчатках. Бранко, как она заметила, не оглянулся.

Оставшиеся члены отряда собрались вокруг Исаака, ждали, что он скажет. Он предлагал пойти на освобожденную территорию. Лола молча сидела возле костра, пока шла дискуссия. Некоторые хотели пойти на юг, в места, занятые итальянцами.

Другие собирались искать родственников. У Лолы никого не было, а мысль о путешествии в незнакомый чужой южный город ее пугала. Она ждала, когда кто-нибудь спросит у нее о ее планах и предложит пойти с. Но никто ничего не сказал. Казалось, она перестала существовать. Когда она поднялась и покинула кружок, никто не пожелал ей спокойной ночи.

Лола отошла на край поляны и принялась собираться в дорогу, сложила в рюкзак несколько вещей, обмотала ступни в несколько слоев тряпками, которые берегла для бинтов, затем прилегла. Она лежала без сна с закрытыми глазами, когда почувствовала на себе яростный взгляд карих глаз Инны. Девочка завернулась в одеяло, как в кокон. Натянула шерстяную шапку на лоб, так что видны были только. Лола не поняла, что уснула, пока не почувствовала, что ее трясет маленькая рука Инны.

Было еще темно, но Инна и Исаак встали, упаковали рюкзаки. Инна приложила руку к губам, знаками позвав Лолу подняться. Лола свернула одеяло, запихала его в рюкзак и пошла за Инной и ее братом. Подробности следующих дней и ночей часто возвращались к Лоле во сне. Но в сознательной памяти остались лишь боль и страх. Они передвигались в темноте, а в короткие светлые дневные часы прятались, если находили сарай или стог сена, урывками впадали в беспокойный сон. В страхе просыпались, заслышав лай собаки: На четвертую ночь у Инны началась лихорадка.

Исаак нес ее на спине, дрожащую, потеющую, бормочущую что-то в бреду. На пятую ночь температура упала.

Есть кто живой?

Исаак отдал Инне свои носки, завернул в свою куртку в тщетной попытке остановить дрожь девочки. Ночью во время перехода, сразу после того как они перешли замерзшую речку, он остановился и упал на покрытые инеем сосновые иголки.

Нога провалилась, промокла, а теперь замерзла. Я не могу больше идти. Лола направила свет фонарика на рваный ботинок Исаака. Кожа на ноге почернела. Он повредил ногу задолго до того, как провалился под лед. Лола взялась за нее руками в перчатках: На морозе пальцы перчаток стали грубыми, как сучья. Лола сняла с себя куртку и расстелила на земле. Взяла Инну и положила ее сверху. Дыхание ребенка было слабым и неровным. Лола взяла ее руку, щупала пульс и не могла его найти.

Придется тебе идти. Она встала и начала собирать на твердой земле замерзшие ветки. Лола почувствовала изнеможение и гнев. Он с трудом поднялся на колени и встал. Лола принялась поднимать Инну. Исаак тихонько оттолкнул. Девочка исхудала и почти ничего не весила. Вместо того, чтобы идти туда, куда они направлялись, он повернулся и поковылял к реке. Обняв сестренку, сошел с берега на лед.

Вышел на середину, где лед был тонким. Голова сестры лежала на его плече. Они постояли так с минуту. Лед со стоном треснул и провалился. Лола подошла к Сараево, когда первые лучи солнца осветили горные вершины и посеребрили мокрые от дождя переулки.

Зная, что не сможет в одиночку дойти до освобожденной территории, повернула назад, к городу. Пробиралась по знакомым улицам, жалась к домам, прячась от дождя и недружелюбных глаз. Чувствовала знакомые городские запахи сырой мостовой, гниющего мусора, горящего угля. Она промокла, проголодалась, не знала, куда податься. Очнулась у ступеней министерства финансов, где когда-то работал ее отец. В здании никого не. Лола поднялась по широкой лестнице. Провела рукой по темному барельефу у входа и уселась на корточки перед дверьми.

Смотрела, как капли дождя разбиваются о ступени. От каждой капли по лужам расходились концентрические круги, соединялись на мгновение и сливались воедино. В горах она отталкивала от себя мысли о семье, боялась, что впадет в отчаяние. Здесь на нее навалились воспоминания об отце. Хотелось снова стать ребенком, хотелось почувствовать себя под защитой, в безопасности. Должно быть, она задремала. Ее разбудили шаги за тяжелой дверью. Лола спряталась в тень, не зная, бежать или остаться на месте.

Застонали несмазанные металлические засовы, появился замотанный шарфом человек в рабочем комбинезоне. Он ее пока не заметил. Лола пробормотала традиционное приветствие: Он увидел скорчившуюся в темноте худенькую девушку. Но она его знала. Это был Савва, добрый старик, работавший вместе с ее отцом. Она назвала его по имени, а потом тихо сказала. Когда он понял, кто она такая, то наклонился, поставил на ноги и обнял.

От его доброты у Лолы будто оборвалась в душе натянутая струна и она заплакала. По-прежнему обнимая ее дрожащие плечи, он впустил ее в здание и снова задвинул засовы. Он привел ее в швейцарскую и надел на нее собственное пальто. Налил из джезвы свежий кофе. К Лоле вернулся голос, и она рассказала ему о том, как пришла сюда из партизанского отряда, дошла до смерти Инны и Исаака и не смогла больше говорить.

Савва снова обнял ее за плечи. Савва смотрел на нее и молчал, потом поднялся и взял за руку. Он вывел ее из здания и запер за собой дверь. Они молча прошли один, второй квартал. В Национальном музее Савва завел ее в закуток при входе, посадил на скамейку и сделал знак, чтобы она подождала.

Его долго не. Лола слышала, что в здании ходят люди. Но навалившиеся усталость и горе не оставили места для беспокойства. Она не могла больше спасать себя, а потому сидела и просто ждала. Когда Савва снова появился, рядом с ним шел высокий человек. Он был среднего возраста, очень хорошо одет, на темных волосах, тронутых сединой, алая феска. Он показался Лоле знакомым, хотя она не могла вспомнить, где его раньше видела.

Савва взял Лолу за руку, ободряюще сжал ее и ушел. Высокий человек сделал знак Лоле следовать за. Человек привел ее к маленькому автомобилю, открыл дверцу и показал жестом, чтобы она легла на пол у заднего сидения. Заговорил только после того, как завел двигатель и отъехал.

У него был красивый выговор. Спрашивал, где она была все это время и что делала. Он остановил автомобиль, вышел и сказал, чтобы Лола оставалась на месте. Вернулся через несколько минут и подал Лоле чадру. Быстро сделал знак, чтобы она пригнулась. Он обменялся несколькими приветственными словами с соседом, притворившись, что ищет что-то в багажнике.

Когда прохожий зашел за угол, открыл заднюю дверь и знаком пригласил Лолу следовать за. Она натянула чадру на лицо и опустила глаза, словно скромная мусульманская женщина.

Человек громко постучал в дверь, и она тут же отворилась. На пороге стояла его жена. Лола подняла глаза и узнала. Это была женщина, угощавшая ее кофе, когда она пришла к ней забрать белье.

Стела, похоже, ее не узнала, что и неудивительно, ведь Лола сильно изменилась. За год она повзрослела, сильно исхудала, и волосы у нее были подстрижены, как у мужчины. Стела беспокойно переводила взгляд с истощенной Лолы на озабоченное лицо мужа.

Он говорил с ней по-албански. Лола понятия не имела, что он сказал, но заметила, как расширились от страха глаза Стелы. Он продолжал говорить тихо, но настойчиво. Глаза Стелы наполнились слезами. Она утерла их кружевным платочком и повернулась к Лоле. После того как поспишь, подумаем, как лучше тебя спрятать.

Сериф посмотрел на жену с нежностью и гордостью. Лола заметила этот взгляд и то, как Стела покраснела при. Стела о вас позаботится. Теплая вода и душистое мыло были роскошью. Казалось, Лола перенеслась в другое время. Стела налила ей горячего супа, нарезала свежий хлеб. Лола старалась есть медленно, хотя так проголодалась, что могла бы выпить тарелку супа без ложки в несколько глотков. После того как девушка поела, Стела отвела ее в маленькую комнату. Там стояла детская кроватка, а в ней — младенец.

Лола легла и еще прежде, чем Стела вернулась с одеялом, погрузилась в глубокий сон. Проснулась, словно выплыла из глубокой воды. Кроватка возле нее была пуста.